crazy_reader (crazy_reader) wrote,
crazy_reader
crazy_reader

Categories:

Леонид Леонов. "Вор"

Язык леоновской прозы густой, тягучий – не сразу в него погрузишься. Поначалу он выталкивает, не пускает, слова, складываясь в предложения, хватают как репей – не отцепишь. Но стоит поймать ритм - и вот уже мощный поток затягивает, несёт – только успевай грести. Широк этот поток. Настолько, что, перефразируя Достоевского, можно было бы и сузить. Но об этом позже, а сейчас сделаю небольшой обзор прочитанного. Говорю небольшой, потому что слишком много пришлось оставить за рамками этого обзора, иначе бы его объём разросся до размеров если не книги, то увесистой брошюры. Надеюсь, что цитирование не покажется чрезмерным – кто, лучше автора, передаст его мысль? Цитаты выбраны исключительно для иллюстрации тех идей, которые показались мне наиболее важными в романе «Вор» и не являются показателем упомянутой выше образности языка автора. А теперь, после краткого предисловия, можно и раскрыть страницы книги.
              Проблематика романа обширна и многомерна. Что такое человек? В чём заключается его сущность? Меняется ли она со временем? С одной стороны, человек придаёт смысл всему мирозданию: «вверху, в пространствах, бушуют звёзды, а внизу всего только люди… но какой ничтожной пустотой стало бы без них всё это! Наполняя собой, подвигом своим и страданьем мир, ты, человек, заново творишь его…». С другой стороны, пристально всматриваясь в историю цивилизаций, можно задать вопрос – достоин ли человек звания «венца творения», или это голос гордыни и самовосхваление. Леонов на протяжении романа часто размышляет об этом. Его интересует человек «голенький», без «орнаментума», наброшенного на него временем. А время набрасывает на человека как простенький ситчик, так и накладное золото. «Тем и благодетельна из всех прочих революция наша, что сорвала с нас обветшавший и обовшивевший орнаментум». И вот для решения вопроса «в какой мере свыше чем тысячелетнее ношение определённой одежды повлияло на душевно-нравственное устройство человека» и всматривается пристально писатель Фирсов в предмет своего исследования – Дмитрия Векшина. Леонов  находит для романа неожиданный ход – вводит в состав действующих лиц своего двойника, альтер эго в лице Фирсова, который, якобы, одновременно с Леоновым пишет свой роман о тех же самых героях и событиях. Фирсов, как и положено писателю, демиург своего мира, творящий человека, то есть своего героя, через Слово. Такой приём даёт возможность Леонову замаскировать авторскую речь, делать пояснения к своему замыслу, а также  вести полемику уже с реальными критиками, как отвечая на уже прозвучавшие похвалы и обвинения (обвинения в первую очередь), так и упреждая ожидаемые. Но вернёмся к роману. В притче, которую автор вложил в уста слесаря Пчхова, к Адаму и Еве, изгнанным из рая, вновь явился их искуситель, но на этот раз не в змеином обличии, а в партикулярном платье. Пообещал он их, скорбящих по утрате, вывести на дорогу в потерянный для них рай, да так и водит их до сих пор по окольным путям, а заветных ворот всё не видно.  И сбился человек, перестал отличать верх от низа – кажется ему, что вверх идёт, а на самом деле падает он башкой вниз. Революция 1917-го года – одна из поворотных точек в судьбе России и леоновских героев. Выбила она их из колеи, по которой так и катилась бы их жизнь без резких потрясений и поворотов, перекрутила людскую массу, разбудила миллионы. Вот и пересеклись два героя – Дима Векшин, скользящий вниз, и Заварихин, карабкающийся вверх по шаткой лестнице НЭПа. Первый – бывший комиссар Красной армии, жизни не жалевший за счастье всего человечества, что в записях Фирсова выражено так: «… в те годы дрались за великие блага людей, в суматохе мало думая о самих людях. Большая любовь, разделённая поровну на всех, согревала порой не жарче стеариновой свечи. Любя весь мир любовью плуга, режущего покорную мякоть земли, Векшин только Сулима дарил любовью нежной, почти женственной. Когда в одной рукопашной схватке пуля между глаз сразила коня, Векшин вёл себя в тот вечер, словно убили половину его самого». Жестоко наказал он молоденького белогвардейского поручика за своего Сулима. Отсёк он острой саблей руку, посягнувшую на его любимца, бросил он своего врага умирать в придорожной канаве. Только сломалось что-то после этого случая внутри у Дмитрия, оказывается – не всё дозволено человеку. Даже при сотворении нового мира. Но не только это терзает душу Векшина. Давит сознание того, что  бьются они за человечество, льют свою и чужую кровь, но, когда устанут и заснут, явится кто-то третий, пока невидимый, который и будет обживать построенный ими мир. Вернувшись после ранения с фронта, Векшин на каждом шагу сталкивается с этим самым третьим, или с тем, кого он за третьего принял. Ситуация, напоминающая два рассказа А.Н. Толстого – «Гадюку» и «Голубые города». В них герои, бившиеся насмерть с врагом, возвращаются в мирную жизнь и видят, что вся их страсть развеялась, как пепел на ветру, а гибель их боевых друзей кажется напрасной. Пошлость и шелуха от семечек хватают за горло и вот уже нечем дышать, надо вырываться, иначе мутная жижа накроет тебя с головой. Не за то они бились, не о том мечтали в перерывах между сражениями. Подобное происходит и с Векшиным. Столкнувшись с проявлениями НЭПа, стонет он в пьяном угаре – «а я-то за них человеков убивал!». Как перекати-поле гоняет Векшина по стране: нет у него ни своего уголка, ни близкого человека, а, по сути, нет уже и родины – занято его место в Кудеме, другие, уже непонятные ему люди живут у реки его детства, не принимает его родина. Угасает постепенно в нём человеческое, люди для него теперь даже не средство, потому что не надо ему нечего - убил он себя изнутри и не заметил этого. Как, не заметив, походя, погубил своего верного друга и его жену – наступил и пошёл дальше…  Николай Заварихин выглядит проще других персонажей романа.  Как раз он и представляет дух НЭПа в очищенном от внутренней рефлексии виде. Прибыль – вот его критерий истины. Её запах способен перебить возникающие изредка сомнения и убрать такие помехи с прямой дороги. Но куда интереснее, хотя и ещё отвратительнее, Чикилёв - сосед Векшина по квартире. Выдающаяся посредственность, идеальный чиновник, человек-функция, неистребимый в веках. До революции он был представлен к Анне, после революции получил пост управдома, совмещая это с работой в каком-то госучреждении. Чикилёв тоже любит рассуждать о будущем человечества и о всеобщем благе, только, в отличие от Векшина, место ему найдётся при любом варианте развития грядущего, а вот Векшина время выбросило из поезда жизни на первом же повороте. В голову Чикилёва Леонов вкладывает несколько экзотических утопий. Иногда, воображая себя директором земного шара, новый герой нашего времени делится своим выстраданным. Например, его апология равенства и обвинение гениев в антисоциальности, ведущим «к моральному принижению трудящегося большинства». Или запрет любых частных тайн, «чтоб кажный ходил к кажному в любой момент дня и ночи и читал бы его настроения посредством машинки с магнитными усиками… Нет-с, человека с его раздумьем нельзя без присмотру через увеличительное стекло оставлять! Мысль - вон где главный источник страдания и всякого неравенства, личного и общественного. Я так полагаю в простоте, что того, кто её истребит, проклятую, того превыше небес вознесёт человечество в благодарной памяти своей!». Куда там какому-нибудь Оруэллу до нашего гения. Правда, закрадываются иногда ему в душу сомнения: что если он сам тоже гений? И как ему тогда поступить с собой? Сильно озадачивает Чикилёва эта мысль, портя настроение на целый день. Но… не будем его жалеть, вспомним, что он бессмертен.
Вцепившись друг в друга, несутся три этих типажа по истории России, слегка прикрывшись «орнаментумами» своего времени, но в своей голенькой основе оставаясь неизменными. И будет так до скончания веков.
В небольшом анонсе от издательства ЭКСМО утверждается: «судьба главного героя Векшина доказывает, что революция, начинавшаяся как праведное дело, как борьба за счастье и свободу, становится преступной». Эти деятели от книготорговли интерпретируют большой роман в своих маленьких интересах. Картина, нарисованная Леоновым, гораздо шире этого значимого, эпохального, но всё же эпизода в истории России. Хотя, при очень большом желании, «Вор» можно назвать антисоветской книгой, но это будет примитивизацией как романа, так и таланта автора. Гораздо уместнее отнести использовать понятие «не советский». И действительно, трудно согласиться с тем, что Леонов показывает жизнь в её революционном развитии. Вспоминая персонажей «Вора» с их судьбами, точнее будет сказать, что они выражают собой скорее постреволюционное затухание. А уж утверждение, «что революция узконациональна, что это русская душа для себя взыграла перед небывалым своим цветеньем» вообще вступает в непримиримое противоречие с постулатами доминировавшей в то время идеологии. И не так важно, что эти слова названы «векшинским бредом», главное, что они прозвучали.  Или возьмём пространные рассуждения о преемственности в истории, где «прошлое неотступно следует за нами по пятам, уйти от него ещё труднее, чем улететь с планеты, вырваться из власти образующего нас вещества». И «когда подступит человечеству срок перебираться из трущоб современности на новое местожительство в земле обетованной, оно перельётся туда единогласно, подобно большой воде, как повелевают изменившийся рельеф и земное тяготение… За спиной у вас окажется, весь в чаду и руинах, поверженный и вполне обезвреженный старый мир. Уж такую распустейшую пустыню увидите вы позади, словно никогда в ней и не случалось ничего… не пожито, не люблено, не плакано! Привалясь к обезглавленному дереву, на фоне прощальной виноватой зорьки будет глядеть вам в очи вчерашняя душа мира, бывшая!... И тут опалит вас жаркая догадка, не эта ли ничтожная штучка, искорка, почти как точка… и есть наиважнейшая ценность бытия, потому что выплавлена из всего, сколько у нас его было позади, опыта человеческой истории…. О всемирной душе идёт речь, понятно?».   В каноны не вписывается и отсутствие  в романе положительного героя, или каким-то иным образом сформулированного идеала, реализующего воспитательную функцию. Вообще, с этой точки зрения – кругом мрак и безнадёжность! Разве что мелькнуло однажды изображение огромной стройки на Кудеме, на которую Векшин с братом Леонтием взирают  со стороны, но это, повторю, эпизод, только намекающий на то, что рядом есть ростки новой жизни, которые так остаются на периферии интересов персонажей романа.
Отдельного упоминания заслуживает тема русского народа и России и как она звучит на страницах романа. «В том-то и сила России нашей, что даже в пору благополучия никогда не обольщалась настоящим, а всегда добивалась в жизни высшей чистоты, жила смутной надеждой на лучшее впереди… Собственно, народ-то наш никогда и не жил как следует, а всё к чему-то готовился, к предстоящему, не щадя себя и деток, не покладая рук… ни у кого из прочих народов не развита до такой степени эта хлопотливая, даже досадная порою желёзка непрестанного усовершенствования, как у нас, пожалуй». А тяжёлую судьбу России Леонов выводит, в первую очередь, из географического положения, климата и необъятности пространства, где политический гнёт лишь усиливает ситуацию.  Трудно назвать такие идеи вытекающими из классического марксизма, не правда ли? «Континентальное время в России текло медленней, чем на Западе», в результате чего и отставала страна от мирового прогресса, оказывалась «в обозе надменной процветающей Европы». «Хуже всего, что характер таким образом исторически приспособлялся к судьбе», в результате «у творческого… озорного, в сущности, народа… стали возникать поразившие весь мир образцы поэтического любования смирением и кротостью, на пределе убожества порой». И вот – вывод, который далеко не все могут принять: «… плохо было бы дело России, кабы каждые два века не оказывался на облучке решительный ямщик, пускавшийся догонять, выхлёстывая всё из знаменитой русской тройки». Но Россия – не пространство, «Россия есть прежде всего живой народ, обитающий некое обжитое дедами географическое пространство, а живое и в счастье не остаётся неизменным» - так, подводя итоги своей непутёвой жизни, пишет бывший помещик Манюкин и добавляет: «Горько признаться, что сословье моё знавало народ лишь по лакеям, банщикам, нянькам да плательщикам оброку». Как и все персонажи «Вора», он оказался на обочине жизни и может только гадать: «Великий прыжок совершает конь русский из простодушного, чуть ли не Гостомыслова века, но… в который?».
Трудно не заметить переклички проблематик «Вора» и творчества Достоевского. И у Леонова и у Достоевского женщины задают эмоциональный фон, оттеняющий и стимулирующий действия героев-мужчин. Женщинам, при всей их важности для сюжета (да и для жизни вообще), отводится вспомогательная роль – провоцировать мужчин на действия, оттенять и выявлять некоторые черты характера. Знаменитая карамазовская фраза о том, что если Бога нет, то всё позволено,  звучит и у Леонова. Вот убийца Агей выдыхает вместе со зловонным дыханием – «не кровь пролитая в нашем деле вредней всего, а понятие: нельзя никому открывать, как это легко и нестрашно. Потому что без Бога да на свободке – ух чего в одночасье можно натворить». Умствования Раскольникова насчёт наполеонов, не задумывающихся о своих жертвах, перекликаются с размышлениями Векшина о привидениях убитых людей, навещающих своих убийц и ответом Фирсова, «успокоившего» Дмитрия так: «призраки только малограмотных навещают, в ком живы предрассудки прошлого, а что касаемо полководцев разных, царей выдающихся, религиозных мечтателей либо прочих благодетелей человечества, к тем приведения не вхожи, адъютанты не пропускают». Но, видно, крепко засел тот белогвардейский поручик в душе Векшина, стал являться ему приведением и мучает вор себя вопросом – «кто же я на самом деле, тварь или не тварь… и если тварь, то в каком, собственно, из этих двух смыслов. Может, и нет вины на мне никакой, раз я тварь в высшем роде… и к чему тогда моё беспокойство?». Почти дословная, я бы сказал нарочито подчёркнутая перекличка с раскольниковской «тварью дрожащей». Поиск аналогий можно продолжать долго. На страницах «Вора» отметился и подпольный человек Достоевского, готовый весь мир запустить в тартарары ради своего чая, частично воплотившись  в Чикилёва с таким же чаем или  в Леонтия с навязчивой, до умопомешательства, страстью к никогда им не виданным устрицам. Два типа людей – «хищники и жертвы»  Достоевского перевоплотились у Леонова в «съедобные и едучие».    Поиск параллелей между Достоевским и Леоновым –  отдельная, богатая тема. Здесь же сделан всего лишь намёк, отмечена созвучность их мироощущений, воплотившаяся в Слове. Но нет оснований называть Леонова всего лишь учеником или последователем Достоевского. Он продолжает традиции великой русской литературы, а точнее, всей русской культуры, созданной до него, но обладает при этом своим голосом и голосом очень громким.
            Именно поэтому,  вынося свой скромный приговор, я буду ориентироваться на высшие литературные образцы и, в силу своих возможностей, проведу небольшое сравнение романа «Вор» и романов Достоевского…  Язык Леонова более сложен, образен и, что уж ходить вокруг да около, более богат. Но это создаёт и некоторые неудобства для читателя,  сдвигая восприятие в эмоциональную область в ущерб рациональной. Что я хочу этим сказать. В романах Достоевского борются идеи и, как правило, каждый существенный персонаж выражает свою. Идеи у Достоевского обнажены и синхронизированы с характерами их носителей, иначе говоря, они более ясны и прозрачны для восприятия. У Леонова в этом отношении всё не так однозначно, как неоднозначны и его герои. Да и тот предел, к которому стремятся идеи, тоже, на мой взгляд, разнятся. Если у Достоевского они, в итоге, замыкаются на Боге, то у Леонова сражение разворачивается на Земле. Я бы даже сказал, что у Леонова  страсти, как мотивирующий фактор, преобладают над идеями. Что касается «симфонизма», то есть такого приёма, когда маленькие, частные идеи (или некоторые смыслы), порученные различным персонажам, складываясь, выражают общий замысел автора, то он присущ как Достоевскому, так и Леонову. Так, приведённые выше цитаты о России принадлежат трём людям – вору Векшину, его несчастной сестре Татьяне и бывшему человеку Манюкину. И, несмотря на формальную асоциальность этой троицы, такие размышления сделают честь и образцовому патриоту. В целом, несмотря на кажущийся пессимизм и отсутствие явно выраженных носителей истины и добра нет оснований назвать  «Вор» мрачным, гнетущим романом. И, в заключение, хотелось бы выразить некоторое недоумение по поводу расстановки мест в своеобразном рейтинге популярности книг и авторов среди читающей публики. На мой взгляд, положение в этом условном списке того же «Вора», да и вообще самого Леонова, не соответствует его значимости. Хотя бы по сравнению с обласканной и массами, и творческой интеллигенцией  «Мастером и Маргаритой»…  Неисповедимы пути читательские.


Tags: Литература
Subscribe

  • Анекдоты по понедельникам

    Похитили бандиты мужика. Притащили его на озеро, опускают головой в воду и спрашивают: — Доллары есть? — Нет. — Евро есть? —…

  • Анекдоты по понедельникам

    После рекордного снегопада на улицы Москвы вышло 80 тысяч человек с лопатами, 150 тысяч видеоблогеров с камерами и два миллиона инстаграмщиков со…

  • Анекдоты по понедельникам

    - В Белом Доме хотят ввести гендерно-нейтральные обращения. - Например, товарищ? ============ - Дело не в том, что ваша семья богата, я действительно…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments