crazy_reader (crazy_reader) wrote,
crazy_reader
crazy_reader

Как мы свергали социализм


«Если СССР (социализм) был так хорош, почему никто не вышел на его защиту?» - этот риторический вопрос часто используется в качестве подтверждения неизбежности краха СССР. Когда надо было выйти, куда надо было выйти – не важно, не вышли – значит, не хотели. Между тем, даже если ограничить «время, когда надо было выйти», всего лишь двумя годами (1989-1991 г.г.), то и в этом случае надо заметить, что такой промежуток только для всемирной истории мгновение, а для человеческой судьбы, особенно в революционные годы, это целая вечность. В Литературной газете № 28 напечатана интересная и познавательная статья «Как мы свергали социализм» (http://www.lgz.ru/article/13339/). На примере прогремевших во время поздней перестройки выступлений шахтёров Кузбасса можно видеть, как менялись настроения простых людей, как их первоначальные требования путём ряда «волшебных изменений» претерпели радикальные изменения, как их использовали и отбросили, когда они сделали своё дело.  Во многом, кузбасские метаморфозы типичны и для всего СССР. Статья большая, я повыдёргиваю из неё несколько фрагментов, на мой взгляд, наиболее существенных. Как всё это начиналось и чем закончилось.

 

В основном ругались на привилегии начальства, которое колбасу ест каждый день, и на дефицит. А дефицитом тогда было всё – и колбаса, и отдых в Сочи. И книги тоже были в этом ряду. И автомобили, даже «Запорожцы». И мыло – одна моя знакомая затеяла по случаю дефицита коллекцию. Представляете: коллекция мыла!

Собственно говоря, всё из-за этого мыла-то и началось: пришли междуреченские мужики в мойку после смены, а там ни куска. Между тем несколькими месяцами ранее горняки именно этой шахты им. Шевякова, предводительствуемые малость заполошным горным мастером Валерием Кокориным, писали в разные адреса насчёт своих внутришахтовых беспорядков. «Активная жизненная позиция» (вот вам формула прошлых лет – к активности во имя «перестройки» призывали всю сознательную часть общества) не нашла отклика в руководящих кругах, и тогда Кокорин со товарищи составил список требований из 21 пункта, пригрозив в случае невыполнения их забастовкой. Требования – на четвёртом году «перестройки» – вновь проигнорировали, и мужики, с утра собравшись в толпу, поехали в горком за правдой.

В сущности, эти требования не выходили за пределы обычных профсоюзных: всё то же мыло и полотенца в мойке, беспроблемная доставка на работу, спецодежда. Разве что часть их выходила за пределы компетенции шахтовой и городской власти. Ещё в этом ряду пункт насчёт снабжения продуктами – снабжение тогда было централизованным, по фондам, составлявшимся в Москве. Ну, ещё потребовали снять с работы директора – не справляется, дескать.

Замечу, что никакой ПОЛИТИКИ, как она сейчас понимается, в тех требованиях не было. Были разве что какая-то окрылённость, народный подъём: вот он, «гегемон», наконец-то проснулся. И вот власть – пускай она выходит из кабинетов на «площади несогласия», мы с ней будем решать наши проблемы «здесь и сейчас».

Повторяю, все рассуждения забастовщиков зиждились на «социалистической платформе». Претензии были к партийно-государственной номенклатуре, но партия КПСС так и оставалась партией рабочих.

В народном понимании всему мешали проклятые бюрократы, которых развелось немерено. От них страдают и простые работяги, и руководители, которых не допускают до самостоятельности. И так во всех отраслях народного хозяйства. И на шахте – план. И на фабрике детских игрушек – план. И, представьте себе, даже в сельском хозяйстве, самом зависимом от колебания стихий, тоже планы и графики…

Теймураз Авалиани в своих записках о забастовке вспоминает 1950-е годы, когда в Киселёвске, куда он приехал с семьёй, в магазинах была благодать, как в нынешнем супермаркете: только мяса семь сортов. Плюс рыба и икра. В промтоварных универмагах шубы из натурального меха. Хочешь машину, «Москвич» или «Победу», – пожалуйста. В благоустроенные квартиры-«сталинки», цена на которые зашкаливает выше крыши, никто особо не стремился: памятуя крестьянское прошлое, держались за бараки, где у каждого стайка и приусадебный участок.


Зарабатывали шахтёры дай бог каждому, а покупательная способность тогдашнего рубля давала им обширные возможности. И, добавлю, ничего, кроме угля (плюс металлургия), от Кузбасса не требовали – такова была узкая специализация нашего региона, – взамен же государство давало всё, что нам нужно, от велосипедов до носков.
Но потом стали давать меньше. Критический настрой в обществе, накопленный за годы «брежневщины» (как мы потешались над его пятижды геройством), был потенциально более разрушителен, нежели мыслилось наверху.

В сущности, июльская забастовка, оформившаяся в нечто осмысленное в Про­копь­евске, стала концентрацией господствовавших в обществе настроений и дискуссий, которые велись на многочисленных в ту пору собраниях – партийных, профсоюзных, комсомольских. Костяком стачки стали коммунисты – традиционно самая активная часть общества. Среди членов рабочих комитетов их было (подсчёты Теймураза Авалиани) свыше половины. При выборах в областной Совет 1989 года большинство кандидатов от рабочего движения – коммунисты.

Тут, конечно, оговорюсь: среди остальных бродило много всякого тёмного народу. В том числе и не однажды судимые. В Кемеровской области, по негласной статистике, каждый третий взрослый имел в биографии судимость…

Протокол между забастовщиками и партийно-правительственной делегацией во главе с членом Политбюро Николаем Слюньковым был подписан в Прокопьевске. Он назывался «Протокол о согласованных мерах между региональным забастовочным комитетом Кузбасса и комиссии ЦК КПСС, Совета Министров и ВЦСПС». Дата подписания – 17–18 июля 1989 года. Кончался документ 35-м пунктом: «Установить действенный контроль с обеих сторон за выполнением настоящего решения».

Атмосфера, отмечает в воспоминаниях Авалиани, была взаимоуважительной, и это понятно – представители правящей партии, основой которой оставался рабочий класс, встретились с рабочими, которых выдвинула митинговая стихия (в непогрешимость «прямой демократии» тогда ещё верили).

Первые пункты памятных соглашений подталкивают не к свержению социализма (и даже не к «реструктуризации» угольной промышленности по рецептам Мирового банка, чуть не погубившим Кузбасс), они требуют от верховной власти наконец-то заняться экономикой. И общесоюзной, и региональной. Например, решить, каков государственный заказ на уголь – сколько его державе надо. И что делать со сверхплановым топливом – его на угольных складах к июлю 1989 года скопилось 12 миллионов тонн, около десяти процентов годовой добычи, того гляди загорится? Может, продавать японцам?

Дальше шли «колбасные» требования. Впрочем, не такие уж и колбасные, хотя были там пункты и о мясе, и о масле, и о тряпках с бытовой техникой. О мыле, естественно, тоже: власть обязалась немедленно поставить в Кузбасс полторы тысячи тонн хозяйственного и столько же туалетного.

Вся «политика» началась после подписания всех протоколов и дополнений к ним. Когда вожакам забастовщиков стало нечем заняться. Январём 1990 года было принято постановление Совмина «О социально-экономическом развитии Кемеровской области в 1991–1995 годах». Именно тогда, когда надо было бы успокоиться. Но окрылённые всеобщим вниманием лидеры рабочего движения уже «подсели на иглу» политики.
Вслед за ними «подсели на иглу» и все мы, вроде зрелые люди, влюбившиеся, словно дети, в своих «рабочих лидеров».

А мы, повторяю, влюблены, как дети, в этих людей. Смотри, какие смелые. Какие умные. Как ценят свободу. Мы не видим их внезапно возникшей склонности к интригам и «подковёрной борьбе»…… Из народного доверия и обожания возникший слой управленцев, чуть что не их, мог шандарахнуть дубиной забастовки. И политика им теперь стала, как коту валерьянка.

В этом дурмане мы продвигаемся дальше и дальше. И вот возникает «крестовый поход» против коммунизма и советского строя. Конечно, изначально враждебной народу власть Советов объявляют не сразу – поначалу рабочкомовцы всего лишь отказываются от лозунга «Вся власть Советам!». А потом и от всего остального.

И вот уже нет Советского Союза, и не с кого спросить за невыполнение договорённостей и планов союзного правительства по улучшению жизни в Кузбассе. И областной центр Кемерово перестаёт быть шахтёрским – все семь наших шахт попадают под каток «реструктуризации», и город, а там и область становятся «депрессивным регионом». Всё это буквально через пять, максимум шесть лет после забастовки, закончившейся такими надеждами на лучшее…

Плодами «революции» воспользовались не те, кто эту «революцию» делал.

И никто не делает попыток тряхнуть стариной и, скажем, возглавить «рельсовую войну» или, на худой конец, «Союз спасения Кузбасса», детище «госпрофсоюзов» середины 1990-х. В общем, заплыли жирком былые кумиры, и мы их забыли.

Куда мы пришли за эти годы? Да вот к очередной аварии на очередной «Распадской»…
К полупьяной драке с омоновцами на железнодорожных путях. К полной апатии: «Кузбасс набастовался на сто лет вперёд».

Но всё же то было искреннее, такое душевное движение – помочь стране на крутом повороте её истории. Вот и помогли. Валерий Кокорин, первый забастовщик Кузбасса, ушёл с шахты им. Шевякова (позже она сама была погублена подземным пожаром), поселился в алтайской деревне и держит пасеку. Соседям не говорит, кто такой – боится, ещё отлупят.

Василий ПОПОК, КЕМЕРОВО

 


Tags: Литературная газета, Политическое, СССР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments