crazy_reader (crazy_reader) wrote,
crazy_reader
crazy_reader

Categories:

О советских мещанах

В школьные и студенческие годы я читал гораздо больше, чем сейчас. Читал бессистемно, под влиянием настроения или каких-то случайных факторов. Однажды результатом моих беспорядочных литературных связей стала повесть Юрия Трифонова «Другая жизнь». Возможно, под рукой не оказалось его знаменитого «Дома на набережной» и я решил, для начала, размяться на том, что было в наличии, а, возможно, счёл, что если писатель хороший, то и все книги у него должны быть хорошими. Но сейчас от этой повести могу вспомнить только «могучие чресла» одной молодой, крепкой девицы – настолько неожиданной оказалось такая характеристика экстерьера (прости, господи) одной из героинь, что при встрече в толпе женской фигуры с подходящими под это определение параметрами два этих слова  автоматически всплывали из тайников памяти. А вот содержание вылетело напрочь – не вжился я в тот мир, не прочувствовал его, не прилепился ассоциациями. Впечатление соответствовало названию повести – другая жизнь, мне совершенно не знакомая. И такое незнакомство не вызывало сожаления об утрате чего-то важного, просвистевшего мимо меня. Такие вот, задним числом записанные впечатления о книге, о которой я теперь могу сказать только – читал.

А сегодня увидел статью Льва Пирогова, в которой не упоминается напрямую «Другая жизнь», но косвенным образом передаётся её проблематика. Во всяком случае, статья попадает в тональность и моих смутных воспоминаний. Не только по отношению к Трифонову, но и по отношению к неизвестному мне Андрею Лёвкину, также поделившемуся своими мыслями о Трифонове. Мне показался интересным взгляд на прозу Трифонова, опирающийся на принадлежность его персонажей к мещанству. И не только персонажей, но и читателей, благодарных автору за описание их жизни.

[Тут тоже интересно, но много букв]

Следом за Шукшиным сразу стал про Трифонова читать. Трифонов второй после Шукшина по интересности для меня писатель.

У него тоже было три жены.

Пишущий о нём Андрей Левкин заметил интересную вещь: сам Трифонов - типичная «элита» и по происхождению и по образу жизни: Сталинская премия, ресторан «Баку», с Твардовским общий забор, сам Михаил Андреич Суслов судьбу решает (а Трифонов его не боится). Жёны опять же такие замечательные: одна оперная певица, померла, он сразу на второй - ж-жух!.. (молодец, некоторые не дожидаются), на тоже очень хорошей, культурной женщине, редакторе серии «Пламенные революционеры»; третья тоже очень хорошая жена, борец с тоталитаризмом и самопровозглашённый историк - силой мысли подсчитывает аборты Надежды Аллилуевой, насчитала уже не то семнадцать, не то восемнадцать штук, такая у неё редкая десталинизаторская специализация...

К делу это, правда, отношения не имеет. Герои трифоновских «московских повестей» тоже своего рода элита: артистки, переводчики, научные работники, дачи-машины, дом-на-набережной… Даже квартира на Профсоюзной - это тоже, знаете, квартира на Профсоюзной. (Я уж не говорю, когда на Песчаной). В общем, по меркам большинства трифоновских читателей, его герои - тоже элита. Почему же вместо классового чутья читатель проявляет по отношению к ним понимание и любовь? Почему не брезгует этими корчащимися, рефлексирующими, мнительными, обидчивыми, бессильными?

(Хм, ну а почему не брезгует зритель главным героем кинофильма «Афоня»?)

Левкин риторически предполагает, что читатель читает Трифонова, как сказку про хорошую жизнь, как читают журналы про жизнь богатых. И тут же сам уводит нас прочь от этого неправильного ответа. И получается (внезапно), что советские читатели любили Трифонова от УСТАЛОСТИ.

Сам Левкин, оказывается, будучи юным студентом, страдал от усталости, происходящей в нём оттого, что в СССР всё было серого цвета и всё время шёл дождь. А сейчас, в 57 лет, он как огурчик - у-у-ух!.. А тогда эта усталость, она всюду была разлита, серая, липкая... И читатели узнавали её в книжках Трифонова: «Это про нас, про наш основной тон, нашу душу!» Такая вот парадоксальная гипотеза.

И знаете, она меня увлекла. Хотя сначала я, конечно, обхохотался. Вот ведь, какие мы с Левкиным разные люди! Я-то молодым, помню, наоборот – делал зарядку, курил кубинские, пил с послеобеда до утра и не спамши шёл опять на работу. А сейчас - в магазин за хлебом сходил - и нет сил. Где присел, там и клюю носом. Жена смеётся, стыдно перед ней, а всё равно клюю – усталость. Хроническая. Очевидно, она у меня по тем же причинам, что и у Левкина была при СССР. От социального пессимизма.

Тогда всюду был порядок, серый бетон, асфальт, и Левкин (как все умеренные таланты) понимал, что при нём ему не разростись. А сейчас плюрализм, свобода, равноправно цветут все левкины, но настоящим титанам (вроде меня), способным проломить башкою асфальт и раскрошить корнями бетон, от этого досада одна. Когда всем всё можно, нам, титанам, ничего не хочется.

Но Левкин, тем не менее, прав. В книжках Трифонова привлекает именно нечто такое, размытое. Я бы сказал так. Его мессадж прочитывается следующим образом: «У слабого человека не хватит сил на подлость, а значит, мы слабые, мягкотелые, ленивые (усталые – в транскрипции Андрея Левкина) советские интеллигенты – самые неподлые, самые приемлемые разновидности. Как демократия, у которой миллион недостатков, но люди не придумали ничего лучше».

Парадоксальным образом, «литература усталости» вселяет силы, заставляет расправить плечи. Это литература социального оптимизма для тех, кто не способен на социальный оптимизм. Социальный оптимизм для людей слабой (в силу чрезмерной сложности) душевной организации. Социальный оптимизм для тех, кто был обделён мифологией социального оптимизма. Про геологов писали, снимали, пели? Про шахтёров, лесорубов, шофёров? Врачей, военных, учёных-ядерщиков? Да, было.

И все-то они были выдающиеся, особые, очень нравственные, очень талантливые, очень нужные государству и миру. Все чем-нибудь жертвовали: здоровьем, жизнью, благосостоянием, несознательной невестой…

А про нас, ничем никуда не выдающихся и, главное, ничем не желающих жертвовать редакционных червей, переводчиков с кумыкского, пятых скрипок в оркестре? Только второстепенные сатирические роли с обличительной ноткой. Мол, если не герой, то говно. А мы ведь тоже хотели жить. У нас тоже была мама.

Кто, кроме Трифонова да Эльдара Рязанова замолвил о нас, бедных слово?

Но уж когда замолвили – мы были так рады, так благодарны, что сходу посчитали (и искренне) это слово сверхталантливым. Трифонова, уютного писателя про Ипполита из фильма про Женю Лукашина, мы назначили чуть ли не Достоевским. Нашим мещанским Достоевским.

Я не вкладываю оценочного смысла в слово «мещанин». Чехов был мещанином. Мещанин означает горожанин, а прозу Трифонова сами её почитатели назвали «городской прозой». Сделали они это, правда, в пику «деревенщицкой», но угодили в самую точку.

У мещанства есть как минимум два извода: нижний и верхний слой. Нижний – это те, кого издевательски воспел Зощенко. По-старому, это были бы чиновники нижних рангов, зажиточные рабочие и мастеровые, мелкие купчишки. Верхний слой - это среднее и крупное купечество, о котором писали Островский и Горький, «тёмное царство», самый адский ад, пьеса «Мещане». При советской власти эту нишу заняли потомки революционеров, перебравшихся на Арбат из Шепетовки. К трифоновским временам они сплошь позащитили диссертации и сами себя называли интеллигенцией. Но по происхождению, по культурной инерции, по занятому ими святу месту это были мещане. Никак не интеллигенция, хотя кое-чему (например, нелояльности к власти) они у интеллигенции научились.

Подсознательно они сами чувствовали себя мещанами, и понимали, что фильмы про самоотверженных физиков и врачей - не совсем о них. А многочисленные обличающие мещанство советские сатиры, наоборот, как бы слегка про них. И это подспудно раздражало. От этого тоже накапливалась «усталость».

Частная жизнь невыдающегося городского человека, живущего не общей советской, а своей особой сословной жизнью, никем не была прочувствована и понята, никому не была интересна. Их игнорировали – как игнорируют в сегодняшнем искусстве людей труда. А Трифонов приметил, и за это мещане ему по гроб благодарны.

Даже сегодня благодарны, когда изменчивый мир, как и было обещано, под них прогнулся.

Давайте, кстати, вспомним теперь ещё раз ту шукшинскую дневниковую запись, которую процитировал Алексей Варламов: «Эпоха великого наступления мещан…»

Tags: Литература
Subscribe

  • Анекдоты по понедельникам

    - А зачем нужна целая нерабочая неделя? - Ну, чтобы больные из Москвы и других крупных городов успели разнести заразу по всей России. - А если никто…

  • Анекдоты по понедельникам

    В предыдущем посте я писал о том, что слова, с течением времени, могут поменять своё значение самым радикальным образом. Кажется, и слово…

  • Анекдоты по понедельникам

    - Представляешь, вчера я застал дома жену с каким-то французом! - И что ты ему сказал? - А что я мог сказать? Я в школе английский учил. ============…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments