August 14th, 2012

Танатос и Эрос, Смерть и Жизнь

Вводя в оборот новые понятия и выстраивая на их основе умственные конструкции разной степени яркости и убедительности, теоретические надстройки над реальностью расширяют горизонты её восприятия. Но не все йогурты одинаково полезны: подсвечивая реальность со своей колокольни, большинство интерпретаций только создают ненужные тени, сбивая человека с толка, и лишь немногие дают возможность увидеть действительно что-то полезное и новое. На мой непросвещенный взгляд, статья Валерия Рокотова в Литературной газете относится ко второй группе. Используя два давно известных понятия Танатоса и Эроса, он применяет их к России 20-го века, бросая ретроспективный взгляд на искания в русле культуры и обращаясь к дням сегодняшним. Понятно, что толкование человеческой истории через борьбу Эроса и Танатоса не является универсальным, исчерпывающим и всё объясняющим - такое и более глобальным теориям не под силу. Да и сам В.Рокотов вряд ли ставил перед собой цель «замахнуться на Шекспира». Но интересные штрихи к пониманию происходящего он добавил, сопроводив статью культурно-фактологическим материалом  и, в частности, проведённой классификацией известных литературных и кинематографических работ советского периода в соответствии с доминированием в них либо Эроса, либо Танатоса. Такой подход для меня, например, новый: хотя по отдельности все элементы, использованные автором, известны, получившееся в итоге здание выглядит оригинальным. Эту статью лучше читать целиком, я же вкратце подведу к теме.

Тяга к смерти, «выявленная» Фрейдом у человека и названная им Танатос, человеку в нормальном состоянии кажется противоестественной и выглядит отвлечённым умствованием, высосанным из пальца, однако, некоторые моменты в нашей недавней истории могут поколебать такое мнение:

Нормальный, не повреждённый рассудок сомневается в наличии воли к смерти, записывая её в учёные бредни. Однако происходит мощное историческое событие – рушится огромная страна, занимающая шестую часть света, и, отматывая назад плёнку её истории, ты вдруг с удивлением обнаруживаешь, что воля к смерти действительно существует. Ты видишь её сначала робкие, а потом всё более смелые проявления. Ты видишь, как она вершит своё дело: расползается туманом, в котором исчезают символы веры. И ты видишь, как она побеждает, уничтожая культуру, а вслед за ней – и само бытие.

И уже нет ничего странного, что в истории начинаешь высматривать проявления борьбы двух сил: воли к жизни и тяги к смерти. И начинаешь их замечать – стремление ввысь, к небу и тягу вниз, в тьму.

Как понять, к чему направлена воля? Только одним способом – вглядываясь в проекцию смерти и её зримое отражение. То есть в небытие.

Небытие – это жизнь, сведённая к потреблению, при которой вещами и удовольствиями заполняют растущую духовную пустоту. Это блуждание тела, от которого отлетел дух.

Докопавшись до этого, ты находишь определение источника былых и будущих катастроф. Воля к смерти – это бегство от истории и социальной мечты. Это вытеснение всего, что чуждо покою и эгоизму, – всего того, что, взывая к человеческой гордости, упрямо зовёт на войну. Это изгнание духа.

Естественно, что и рождающееся после революционных бурь советское общество стало ареной борьбы двух начал, но борьбы недолгой:

Эрос и Танатос недолго сражались в молодой советской культуре. Всё танатальное грубо вытаскивалось на свет и обрекалось на «суровую перековку» или уничтожалось карательной машиной юного государства, обретая ореол мученичества.

            Подбор танатальных произведений у В. Рокотова не бесспорен, особенно с учётом той репутации, которую некоторые книги из его списка заслужили у читателей сами, а какие-то  приобрели в большой степени искусственным путём. Некоторые знакомые всем  названия: «Собачье сердце», «Мастер и Маргарита», «Котлован», «Чевенгур», «Самоубийца», «Двенадцать стульев».

Слова исполнены силы. Они срываются со страниц книг и поселяются в душах. Слова маркируют людей, притягивая их друг к другу. Они ткут социальный туман, который то распыляется, то вновь становится зримым.

Именно эти словечки в духе Подсекальникова, Преображенского, Воланда, Коровьева, Бендера станут условными фразами, по которым люди начнут выделять друг друга в толпе. Эти вздохи, эти ироничные афоризмы, эта густая ностальгия по мифической загранице, где гуляют в белых штанах и верят в золотого телёнка, и сформируют малый народ внутри народа большого. Не по национальному признаку он сформируется. Его сформирует общая воля к смерти. Пессимизм, материализм и жажда покоя (когда «не потревожит никто: ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат») объединят мрачного функционера и насмешливого интеллектуала, всесильного куратора и жалкого сексота в чудовищное по сути своей социальное братство.

Этот туман будет сгущаться, рассеиваться, снова сгущаться и копить заряд отрицания, копить злобу, порождаемую невозможностью освободиться от истории, памяти, боли и оттянуться в гедонистическом, чисто танатальном порыве.

Повторю, что неоднозначность такой классификации вызвана и тем, что Эрос и Танатос ведут свои сражения не только на полях истории, но и в душе человека и, следовательно, на страницах книг. В результате и получается коктейль, что-то вроде «Кровавой Мэри», где пропорции заданы автором, а читатель, в зависимости от чувствительности его вкусовых рецепторов, ощущает преобладание того или другого компонента. Тем не менее, сформировалось ядро, малый народ внутри большого, заражённый вирусом Танатоса и стремящейся заразить им всё общество. В 60-е годы танатальные настроения обретали силу в искусстве, но:

В те годы культурная оппозиция не могла омертвить общество – накачать его безверием, меланхолией. И мешала этому не только цензура, которую можно было обманывать, заявляя о «лучших намерениях». В советское искусство ворвалось живое.

Оно проявилось в новой литературе, влюблённой в русскую почву или советскую техносферу. Оно проявилось в авторской песне – рвущей аорту, категоричной, драчливой. И оно удивительно мощно проявилось в кино.

Тарковский, Шукшин, Михалков и Губенко совершили страшное преступление с точки зрения танатальной интеллигенции. Они не позволили выбить главную опору официоза – хилиазм. Они укрепили эту опору. Испытывая какое-то потрясающее безразличие к моде, к нездешним идеям, они обратились к русской истории, душе и судьбе.

И в кино, и в литературе появились живые герои, была предъявлена «потрясающая эстетика. Это было одной из сторон проявления Эроса».

И далее:

Советская культура бы выстояла, если бы её не начали разрушать сверху. Если бы сами вожди, заряженные единой волей с малым народом, не протянули смерти руку и не сказали: «Милая, заходи!» Если бы к диссидентам, ломавшим культы, не прибавились маргиналы, ломавшие нормы.

Этот поощряемый маргинальный кураж в итоге и нанёс смертельную травму. Не диссиденты прикончили советское общество, а те, кого они окрылили, кого освободили от культов и накачали цинизмом, – алчная саранча, бросившаяся зарабатывать на кино, спектаклях, выставках, книгах, песнях и телепрограммах. С ними в культуру ворвался мусорный ветер. Их трудами в обществе возвеличился хам.

Культурные диверсии, пускай и не всегда совершаемые сознательно, внесли свой вклад в победу над Эросом. Временную, или это теперь навсегда? Кто знает, а пока можно констатировать:

Малый народ хорошо поработал. Заряженный своей волей, он разрушил общество, где лицемерил и таился в подполье, и построил общество, где раскрепостился и занял верхние этажи. Он расселся по высоким кабинетам и приступил к воспитанию масс. Он создал целую индустрию, вышибающую из сознания идеалы.

Но это уже другая история.

Советую прочитать статью целиком - отрывки разрывают её целостность и не дают полного представления о том, что хотел сказать её автор.

Ещё раз ссылка на статью.